Архив рубрики ‘Воспоминания’

Одно время пережил натиск со стороны компании из конторы нашего милого дома. „Да Андрей Михайлович триста шестьдесят пять дней не бывает, нужно его выписать. И вы тоже неизвестно откуда взялись…» и т.д. Не вступая ни в какую войну, дипломатически вынес в достаточной степени наглый и развязный тон, в особенности со стороны… смотрителя… Андрея настоял не выписывать… С. довел меня до белого каления, но я сдержался, потому что не чувствую, на твердой ли я почве. Одним словом, пока отцепились…

— Нет, — отвечал председатель, — не пропишу. Вам не полагается жить в этом доме.

— Но где же мне жить, — спрашивал я, — где? Нельзя мне жить на бульваре.

— Это меня не касается, — отвечал председатель.

— Вылетайте, как пробка! — кричали железными голосами сообщники председателя.

— Я не пробка… я не пробка, — бормотал я в отчаянии, — куда же я вылечу? Я — человек. Отчаяние съело меня.

Так продолжалось пять дней, а на шестой явился какой-то хромой человек с банкой от керосина в руках и заявил, что, если я не уйду завтра сам, меня уведет милиция.

Тогда я впал в остервенение.

 

 

В сущности говоря, я не знаю, почему я пересек всю  Москву и направился
именно  в это колоссальное здание.  Та бумажка, которую я бережно  вывез  из
горного царства, могла  иметь  касательство ко  всем шестиэтажным зданиям, а
вернее, не имела никакого касательства ни к одному из них.

 В 6-м подъезде - У сетчатой трубы мертвого лифта. Отдышался. Дверь. Две
надписи. "Кв. 50". Другая загадочная: "Худо". Отдышаться.  Как-никак, а ведь
решается судьба.
     Толкнул незапертую дверь. В полутемной передней огромный ящик с бумагой
и  крышка от рояля. Мелькнула комната, полная женщина в дыму. Дробно застучала
машинка. Стихла. Басом кто-то сказал: "Мейерхольд".
     - Где Лито? - спросил я, облокотившись на деревянный барьер.
     Женщина у  барьера раздраженно  повела  плечами. Не знает.  Другая - не
знает.  Но  вот  темноватый коридор. Смутно,  наугад.  Открыл  одну  дверь -
ванная. А на другой двери - маленький клок. Прибит косо, и  край завернулся.
Ли.  А,  слава богу  Да,  Лито. Опять сердце Из-за  двери  слышались  голоса:
ду-ду-ду...

---
Я вынул карандаш, и заведующий косо написал:
     - Прошу назначить секретарем Лито. Подпись.
     Открыв рот, я несколько секунд смотрел на лихой росчерк. Молодой дернул
меня за рукав:
     - Идите наверх, скорей, пока он не уехал. Скорей.
     И я стрелой  полетел наверх. Ворвался в двери, пронесся через комнату с
женщинами и вошел в  кабинет. В кабинете сидящий взял  мою бумагу и черкнул:
"Назн. секр." Буква. Закорючка. Зевнул и сказал: вниз.

---

Назн.  секр.  Господи!  Лито.  В  Москве.  Максим  Горький...  На  дне.
Шехерезада... Мать.

     Молодой  тряхнул мешком,  расстелил  на столе  газету и высыпал  на нее
фунтов пять гороху.
     - Это вам. Четверть пайка.

ночь

Posted: Ноябрь 16, 1921 in Воспоминания

Каждую ночь в час я садился к столу и писал часов до трех-четырех. Дело шло легко ночью.

Я разложил большой чистый лист бумаги и начал писать на нем нечто, начинавшееся словами: Председателю Совнаркома Владимиру Ильичу Ленину. Все, все я написал на этом листе: и как я поступил на службу, и как ходил в жилотдел, и как видел звезды при 270 градусах над храмом Христа, и как мне кричали:
— Вылетайте, как пробка.

Все хохотали утром на службе, увидев лист, писанный ночью при восковых свечах.
— Вы не дойдете до него, голубчик, — сочувственно сказал мне
заведующий.
— Ну так я дойду до Надежды Константиновны, — отвечал я в отчаянии, —
мне теперь все равно. На Пречистенский бульвар я не пойду.
И я дошел до нее.

В три часа дня я вошел в кабинет. На письменном столе стоял телефонный
аппарат. Надежда Константиновна в вытертой какой-то меховой кацавейке вышла
из-за стола и посмотрела на мой полушубок.
— Вы что хотите? — спросила она, разглядев в моих руках знаменитый
лист.
— Я ничего не хочу на свете, кроме одного — совместного жительства.
Меня хотят выгнать. У меня нет никаких надежд ни на кого, кроме
Председателя Совета Народных Комиссаров. Убедительно вас прошу передать ему
это заявление.
И я вручил ей мой лист.
Она прочитала его.
— Нет, — сказала она, — такую штуку подавать Председателю Совета
Народных Комиссаров?
— Что же мне делать? — спросил я и уронил шапку.
Надежда Константиновна взяла мой лист и написала сбоку красными
чернилами:
«Прошу дать ордер на совместное жительство».
И подписала: Ульянова.
Точка.

На Большой Садовой
Стоит дом здоровый.
Живет в доме наш брат
Организованный пролетариат.

И я затерялся между пролетариатом
Как какой-нибудь, извините за выражение,
атом.
Жаль, некоторых удобств нет
Например – испорчен ватерклозет.

С умывальником тоже беда:
Днем он сухой, а ночью из него на пол
течет вода.
Питаемся понемножку:
Сахарин и картошка.

Свет электрический – странной марки:
То потухнет, а то опять ни с того
ни с сего разгорится ярко.
Теперь, впрочем, уже несколько дней
горит подряд,
И пролетариат очень рад.

За левой стеной женский голос
выводит: „бедная чайка…“
А за правой играют на балалайке.

…лишь только я подниму голову, встречаю над собой потолок. Правда, это отвратительный потолок — низкий, закопченный и треснувший, но все же он потолок, а не синее небо в звездах над Пречистенским бульваром, где, по точным сведениям науки, даже не 18 градусов, а 271, — и все они ниже нуля. А для того, чтобы прекратить мою литературно-рабочую жизнь, достаточно гораздо меньшего количества их. У меня же под черными фестонами паутины — 12 выше нуля, свет, и книги, и карточка жилтоварищества. А это значит, что я буду существовать столько же, сколько и весь дом. Не будет пожара — и я жив.

Бездонная тьма. Лязг. Грохот. Еще катят колеса, но вот тише, тише. И
стали. Конец. Самый настоящий, всем концам конец. Больше ехать некуда. Это — Москва. М-о-с-к-в-а.
На секунду внимание долгому мощному звуку, что рождается в тьме. В
мозгу чуткие раскаты:
— C’est la lu-u-tte fina-a-le!
…L’Internationa-a-ale!!
И здесь — так же хрипло и страшно:
С Интернационалом!!

Но выбрались, наконец, из путаницы колес,
перестали мелькать бородатые лики. Поехали, поехали по изодранной мостовой.
Все тьма. Где это? Какое место? Все равно. Безразлично. Вся Москва черна, черна, черна. Дома молчат. Сухо и холодно глядит. О-хо-хо. Церковь проплыла.
Вид у нее неясный, растерянный. Ухнула во тьму.

Два часа ночи. Куда же идти ночевать? Домов-то, домов! Чего проще… В любой постучать. Пустите переночевать. Вообража-аю!